30.05.2018 12:04

Детство, опаленное войной

Воспоминания молодечненца Ивана Евмененко -- некогда сына комиссара партизанской бригады, секретаря Поставского подпольного райкома КПБ Ивана Евмененко.

В качестве иллюстрации. В качестве иллюстрации. "Маладзечанская газета"

Публикация этих воспоминаний не нуждается в «привязке» к какой-либо конкретной дате: напоминания о войне уместны всегда. Не ради самих себя – ради недопущения ее повторения. Трагедия глазами юного в далеких уже сороковых Валентина Евмененко воспринимается как предостережение, как набат. Она чем-то созвучна со словами героя чешского Сопротивления времен Второй мировой войны писателя Юлиуса Фучика: «Люди, будьте бдительны!». Впрочем, вчитаемся в эти строки.

«Июль 1941 года. На райкомовской бричке после прощания с отцом, уходящим с войсками на восток, мы – мама, брат Толя, сестренка Светлана и я – ехали из города Кричев в деревню Ползухи Горецкого района Могилевской области. Пыльное марево покрывало длинный обоз из телег, редких машин, тележек и измученных нагруженных скарбом людей. Второй день пути из Кричева был страшен. Трижды немецкие самолеты превращали дорогу в ад – убитые и раненые люди, рвущие постромки и переворачивающие телеги лошади. Дым. Кровь. Крики и плач. Нам повезло – опытный возчик и армейский конь вовремя, без паники при налете немецкой авиации съезжали с дороги, и мы укрывались под ближайшими деревьями. У нас все обошлось без потерь. Приехали в Ползухи на третий день.

Ползухи – деревня небольшая, расположена на возвышенности в трех километрах от села Ленино (Романово), дорога к нему идет по долине реки Мерея. В деревне жил мой дед Евмененко Максим Яковлевич. Семья у деда большая: семеро человек да плюс нас, прибывших, четверо. Особенно большой она казалась, когда все собирались за столом. Деда в деревне считали колдуном и побаивались. Первая его жена Мария, моя бабушка, была из обедневших дворян.

Вскоре в деревне появились немцы. Поездив по деревне, добрались до нашего двора. Войдя в дом и увидев маму, закричали: «Юде! Юде!». Мамины волосы черные, как воронье крыло, и ее приняли за еврейку. Рассмотрев мамин паспорт и выслушав объяснение деда, что мама сибирячка, немцы успокоились. Гарнизон стоял в деревне Ленино (Романово), поэтому немцы в нашей деревне не задерживались. Правили полицаи. Они собирали для своих хозяев продукты, живность, распределяли трудовую повинность.

Однажды по деревне пошел слух, что немцы из Романово будут расстреливать евреев. Мы, четверо пацанов, смотрели на казнь в долине Мереи с горки, оттуда, где сейчас находится Музей советско-польского боевого содружества. Немцы, толпа людей, жуткие крики и автоматные очереди… Я второй раз в жизни увидел, как убивают людей. Мы в ужасе бежали до самой деревни.
Голодное было время. Помнится постоянное желание поесть. Немного позже появился у нас свой дом. В каком-то небольшом колхозном сооружении размером пять на четыре метра сложили печку, сколотили полати, прорубили окно и утоптали глиняный пол. Много было радости, но длилась она недолго.

1940 год. Еще безоблачное детство… Валентин и Анатолий Евмененко.

Шел 1943 год. К Романово с востока приближался фронт. В конце марта вся наша семья во главе с дедом Максимом, дядькой Стефаном, который приехал на телеге со своей семьей, и соседи двинулись на трех телегах в Зубровский лес. С большими приключениями добрались до партизанской базы. Вместе с небольшим партизанским отрядом здесь располагался цивильный лагерь для таких, как мы – 15-20 землянок. Командир отряда Мазуров (так, вспоминая позже, назвала его фамилию мама), узнав, что мы семья партийного работника, уплотнив кого-то, выделил нам отдельную землянку в один накат. В ней нам предстояло прожить лето и зиму 1943-1944 годов.

Партизанский лагерь – это условный четырехугольник. В центре – землянки, отдельно гражданские и партизанские, а по углам – роты. Охрана по периметру и дозоры. Было четыре роты, численности их не знаю. Были запреты: в дневное время не топить печи и не жечь костры, дрова собирать и рубить подальше от лагеря. Землянка три на четыре метра, перекрытие «шалашом» из бревен, жердей и дерна. Высота внутри по центру примерно два метра, а по краям (у стен) около полутора метра. Печка-камин у противоположной от входа стены, вход – по ступенькам вниз, двери – рама с ватным одеялом. В боковой стене – лаз в небольшую «пещеру» с перекрытием в три наката. «Пещера» была моим любимым местом при обстрелах лагеря. Вокруг землянки росли огромные ели. Лес был смешанный, густой.

Наступила весна с терпким запахом ели и молодых листьев проснувшегося леса, который оберегал нас от опасности, предчувствие которой усилилось, несмотря на окружавшую весеннюю прелесть. Было голодно, мама с Толиком собирала зелень, иногда партизаны помогали крупой, картошкой. Не было соли, вместо нее вымачивали угли березовых дров. Постоянно хотелось есть, особенно перед сном. Мама, милая мама, как ей больно было смотреть на слезы Светланы, в понимающие голодные глаза Толи и мои!

И вот как-то мы с Толей решили выйти из леса и в деревнях добыть-выпросить чего-нибудь съестного. Был строгий запрет на выход из леса, но мы решились. Толя был храбрым, хитрым в придумках, взрослым в поступках в свои тринадцать лет. Я за ним, как липучка, мне было без малого семь. Ранним утром тайком, мокрые от росы, мы вышли из леса. Мне стало страшно – нет защиты родного полога. Дошли до деревни Хаминичи, обошли ее, чтобы войти не со стороны леса. Страшно, стыдно просить подаяние, но очень хочется есть. В первую хату Толя пошел один. Вышел довольный – есть две картошки в мундире. Тут же за калиткой съели. Пройдя полдеревни, собрали кусочков пять хлеба и четыре картошины. На расспросы врем, что мы с хутора под Калиновкой, большая семья, отца нет. В центре деревни много немцев, мне страшно. Толя тянет – пошли. Бывшая школа, во дворе полевая кухня. Запах мяса кружит голову. Немцы обратили на нас внимание: смеются, тычут пальцами в наши пустые торбы. Было их около кухни человек пять. Один из них из ящика под навесом достал буханку хлеба и бросил ее в мою торбу. Я прижал торбу к груди. Смех: «Цурик, цурик!». Отбежали. Удача, есть с чем вернуться! За школой большой деревянный дом. Толя: «Зайдем?». — «А часовой?». — «Подождем». Часовой за угол – мы на крыльцо и в сени. Открыли дверь и обомлели: большая комната, посреди стол, вокруг него стоят четыре офицера. Немая сцена. Толя: «Пан, гиб брут». Заминка, я за Толю уцепился. Один немец подошел к шкафчику на стене, достал половину БЕЛОГО (!) хлеба и сунул Толе в руки. Затем взял его за шиворот и пинком под зад вытолкал в открытую дверь. Я замешкался в сенях и был наказан подзатыльником. Увернувшись от часового, бежали до края деревни. Нужно уходить! До своей землянки добрались в глубоких сумерках. Плутали. Мама в слезах, плачет Светлана, плачу я. Толя – герой: мы принесли хлеб!»

Мама высушила хлеб и разделила его долями на пять дней. Тайну вылазки скрыть не удалось. Соседская девочка увидела у Светланы БЕЛЫЙ сухарик. Слезы. Тайное стало явным. Пришел заместитель командира отряда и долго воспитывал маму и нас. Расспросив и выслушав, ушел. На второй день пришел командир разведки, который подробно расспрашивал, что мы видели, какие машины, какая форма, сколько. Нас простили. Учитывая Толины познания в ситуации, разрешили выходить, ставя в известность, из леса в определенном месте. Посоветовали сходить в деревню Маслаки.
И жизнь наладилась. Научились, как простить у немцев: «Пан, гебен брод» (пан, дай хлеба). Деревенские подавали плохо – сами бедствовали. Немцы были разные. Одни гнали: «Цюрюк!». Другие пытались что-то расспрашивать, пугали: «Партизан паф-паф!». Обычно давали большие куски хлеба, а однажды насыпали полную торбу сухарей. Всякое было. Боялись попасться на глаза немцам с бляхами на груди, но один раз попались: «Хальт!». Обыскали, вывернули торбы -- хлеб на землю и повели в сторону деревни. Минут пять спустя начали кричать не нас, ударили Толю по лицу и пошли в другую сторону. Мы вернулись, собрали хлеб.

Так было до глубокой осени. Мама, экономя, насушила на зиму немного сухарей и грибов. Мы все ходили в лаптях, которые нам плел умелец за отцовскую рубаху, плел красиво, почти модельную обувь, но очень промокаемую.

Однажды в октябре к нашей землянке подъехал на лошади командир разведки. Молодой, Толя с ним дружил. Немецкий самолет (наподобие нашего У-2) заметил коня и расстрелял его. Одна пуля попала в голову животному, а две – в дверь нашей землянки. Партизаны забрали коня на свою кухню, оставив нам по знакомству часть задней ляжки и весь ливер. Вот это был подарок! Мама часть ливера обменяла на соль, сделала солонину и немного закоптила. Маленькими долями хватило до февраля.

Как-то осенью этот самолет «поймал» нас с Толиком за пределами лагеря, в редколесье, где мы собирали грибы. Первая пулеметная очередь прошла далековато, мы – бежать. При втором заходе мы плашмя бросились на землю, под куст. Пули ровной строчкой прошли в пяди от наших голов. До третьего захода самолета мы успели добежать до шатра елей.

Самолеты этого типа приносили много горя и страха. Выключив мотор, планируя, он неожиданно появлялся и летчик, заметив что-нибудь живое, стрелял из пулемета, иногда сбрасывал бомбы. Этого пирата отвадили летать, когда у партизан появился зенитный пулемет. Самолет подбили, но он сумел улететь. Другая беда – самолет-разведчик «рама», который высоко летал. При его появлении все замирало. Он корректировал огонь артиллерии с железнодорожной станции Зубры. Через какое-то время с помощью «рамы» и по наводке предателя, попавшего в партизаны под видом бежавшего из немецкого плена, немцы стали регулярно, два раза в день, в одно и то же время вести артиллерийский огонь по расположению нашего лагеря. Во время обстрела я и Светлана залезали в «пещеру». Туда звуки разрывов доносились слабо. Мама и Толя залезать туда боялись, зная, что, попади в землянку снаряд, оттуда выбраться не будет возможности. А я любил там спать под звуки разрывов.
Прошла зима. Начиналась весна 1944 года. За зиму в нашем лагере было несколько человек убито и ранено. Нарастала тревога из-за слухов, что немцы готовят операцию по уничтожению партизан. И вот как-то мама растолкала меня, вижу, будит Светланку, Толя одевается. Мама торопит: быстрей, быстрей! Все уходят из лагеря. Страх сковывает. Вылезли из землянки. Темнота начинает сереть, мечутся люди, приглушенные крики, паника. Куда дальше? Кто-то говорит, что надо в сторону третьей роты, кто-то, наоборот, в сторону Зубрей. Мы, небольшая группа (или большая – кто считал!), двинулись в сторону 3-й роты. Это была ошибка. Появившиеся из утреннего сумрака несколько партизан ясности не внесли, сказали, что это блокада, немцы окружили лес, часть партизан прорвалась и ушла. А как же мы?..

Рассвело. Поредевшая группа добралась, наконец, до землянок 3-й роты. Дрожащие от холода люди сбились в кучу. Что делать? Землянки пусты, партизан нет. Куда идти? Вдруг свист и грохот разрывов, все – россыпью кто куда. Толя потянул нас в ближайшую ямку, ложбинку, куда мы попадали, вжавшись в землю. Грохот разрывов, треск падающих деревьев – в этом ужасе я задыхался, так как Толя вдавил меня лицом в пальто Светланы. Вывернувшись и лежа лицом вверх, я видел макушки елей на фоне серого неба. На этом фоне я увидел летящую мину и почти сразу где-то недалекопрогремел взрыв. Мину, которая упала в трех метрах от нас, я не видел. Очнулся в полной тишине. Какое-то безразличие, мне кажется, что под ногой огонь, но боли нет. Дотянулся до левой ноги – ноги нет, только кровь и кости. Поднимаю ногу – стопа висит на коже. Потерял сознание…

Дальше рассказываю со слов мамы. Всех нас спасла ямка-воронка, но мои ноги оказались на краю. У мамы ватное пальто все было изодрано осколками. Взрывы продолжались, но она пыталась платком сделать мне перевязку. Толя обнаружил землянку, куда меня и перетащили. При входе в землянку слева была дверь в кладовую, обособленную от основной землянки, большой, с нарами и столом. Мы с трудом разместились в этой каморке, где пол был устлан жердями, а под ними стояла вода. Толя вылезал наружу, были слышны крики и стрельба. Примерно часов в десять после небольшого затишья стали слышны звуки автоматных очередей и разрывов гранат. Мы затаились, ждали. Вскоре уже вблизи стали слышны лай собак, взрывы гранат и крики немцев. Потом в дверь землянки было несколько очередей из автомата, брошена одна граната, за ней другая. Сыплется земля, два взрыва подряд потрясли нас, но стенка из бревен, отделявшая кладовку от основного помещения, спасла нас. Мама прижимала Светланку к груди, чтобы та не плакала, а мне прикрывала ладонью рот, чтобы не стонал. Казалось, прошла вечность. Наконец стало тихо – немцы ушли дальше. Толя, крадучись, вылез. Вернувшись, сказал, что никого нет, только убитые мужчины и две женщины.

Что делать дальше? Мама порвала на ленты рубашку и стала делать то, что уже раньше пыталась, -- перевязку моей ноги. В голени левой ноги два осколка выбили 5-7 сантиметров кости, кровью пропитан платок и место, где лежала нога. Кровь на культе спеклась, слегка сочится. Толя выломал несколько палочек, на которые сложили ногу и, как смогли, замотали ее. Изредка я приходил в себя и спрашивал маму, почему она плачет, просил пить. Она поила меня, доставая ладошкой воду из-под настила. Наступил вечер, решили переждать ночь в землянке. Этой ночи у меня в памяти нет. Впоследствии мама со слезами признавалась, что всю ночь ждала, когда я умру. Это было логично: жгутов не знали, кровь вытекала свободно, пока не свернулась. Мне было не больно, в голове пустота, легко. Казалось, что где-то плаваю. Приходя в сознание, видел испуганные глаза Толи и Светланы, мне их было жаль почему-то. Ночь длинная – пить, пить… Мокрой тряпкой мама обтирает мое лицо, что-то шепчет – молитву. Пресвятая Богородица услышала молитву мамы.

(Продолжение следует).

Прочитано 1548 раз Последнее изменение 30.05.2018 12:04
Аляксандр Лазоўскі

Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.